"Это рассказ не о том,  как  я  пришел  к
                           католичеству, но о том, как я к нему не шел
                           и вдруг в нем оказался"
                                                   Андре Фроссар

     Готика не даром вертится вокруг собора.  Средневековая теория ис-
кусства не  может передать всю живость,  сложность и своеобразие худо-
жественной практики. Она представляет собой скорее философское умозак-
лючение на тему искусства.  В этом философском умозаключении  Церковь
господствует  над   миром,  являя  образец  идеального мироустройства.

     Мир монахов до  сих  пор  в  определенном  смысле  можно  назвать
"антимиром", но   вот  вопрос,  упрек  ли  это  монашеству.  Монастыри
почитаются рационалистами  за  тюрьмы,  где  ценой  мелких   унижений,
обысков и  надзора  монахи,  понурив  голову,  обретают  спокойствие и
безопасность заключения.  В то время как на положение  заключенного  в
камере похоже наше положение в этом мире, а вероучение-то и есть окно.
И если Церковь когда-либо прикладывала руку к стенам нашей тюрьмы,  то
лишь для  того,  чтобы  сделать  в ней отверстие.  Атеист не пробивает
стену, чтобы взглянуть наружу,  а затыкает отверстие в наивной надежде
забыть, вместе  с  внешним  миром,  и о своей тюрьме.  Смелость разума
заключается не в том,  чтобы "вырваться за пределы  вероучения",  а  в
том, чтобы  достичь их,  и ересь навлекает на себя осуждение церковной
власти не за свои дерзания,  а за свою робость: ни один еретик никогда
не придумал  ничего  смелее  догмата  Воплощения,  но  многим  из  них
недоставало интеллектуальной силы,  необходимой,  чтобы его постичь, и
они или почитали человека, или поклонялись Богу там, где Церковь видит
и провозглашает Бога, ставшего человеком.

     Не понимая таким образом веру, трудно понять тех, кто ею живет, и
связывая ее с  некой  формой  отжившего  искусства,  можно  найти  под
гулкими сводами аббатств не живых монахов, а окаменелости.

     В 13 веке церковь представляла первое сословие,  интеллектуальную
элиту. Ее сотрясли грандиозные перемены и не менее грозные
скандалы (диспуты).  В  начале его  она  казалась очень старой,  очень
умудренной и очень ортодоксальной.  Она состояла из системы монашеских
(духовных) орденов,  самым  старым  из  которых был орден Св.Бенедикта
(Устав Святого  Бернара  для  бенедиктинцев  прилагается),   а   самым
уважаемым - Орден цистерцианцев (они же клюнийцы, по месторасположению
их знаменитой "ставки" - Клюни). Это были очень богатые созерцательные
братства,  имеющие   множество   монастырей  (с  земельными  угодьями,
библиотеками,  дорогой  утварью).   Когда   оказалось,  что богатства
монастырей  не  укрепляют,  а  подрывают  авторитет  Церкви,  вызывая
глухой гнев бедняков, и даже св.Бернар Клервосский клеймит клюнийскую
роскошь с такой полемической силой, что его жизнеописатели до сих пор
от этого в ужасе -  Церковь неожиданно развернулась  на 180  градусов:
св.Франциск и  св.Доминик  совершили  революцию "снизу",  провозгласив
формулу "монахи в миру",  "нищенствующие проповедники".  Надобность  в
монастырях отпала  совсем  - и в богатых и в бедных.  Появились ордена
нищих братьев.  Правда, монастыри этим орденам церковь все же навязала
- позже,  в  самом  конце 13 века.  И только потому,  что в обстановке
альбигойской войны и последующего раскола францисканцев на спиритуалов
(крайних мистиков)  и  мечущихся  "братцев",  оставшихся  после смерти
Франциска подобно апостолам без Учителя, без руля и без ветрил, нужно
было минимальное управление и какая-то локация интеллектуальных потоков.

     Европа этого времени представляла поразительное зрелище. На фоне
духовных революций, диспутов о спиритуализме, о границе между наукой и
религией (их  предлагал  делить  парижский  магистр Сигер Брабантский,
жертва переводов Аристотеля Аверроэсом. И, надо сказать,  сейчас  этот
взгляд господстаует в науке,  отчего снова подымается вопрос о големах
/клонирование/),  на  фоне  деятельности  доминиканца  Фомы Аквинского,
переведшего и откомментировавшего Аристотеля заново (равно как и книги
Писания),  на  фоне деятельности  его  друга-францисканца Бонавентуры,
зримый  мир  походил  на  ад.  Нищета,  болезни,  голод,  рыцари, что
вместо благочестивых подвигов грабят на дорогах, страшная манихейская
ересь, в войне за которую и южане и  северяне  не  гнушаются  выколоть
своим  пленникам  глаза,  а  последнему оставить только один,  дабы он
вел остальных,  или  срезать  носы  с  языками   (чтоб   не   изрыгали
богохульств). Это мир заблудший,  охваченный грехом, преданный тлению,
обреченный. И поскольку он охвачен злом и ему предстоит погибнуть - от
него следует  отвернуться.  Во  всяком  случае  тем,  кто способен это
сделать. Такие люди есть, они были всегда. Это монахи-затворники.

                        БЕНЕДИКТИНЦЫ

     Их  почитали, о  них заботились,  на  них  возлагали  надежду  и
платили за их труд щедрыми подношениями. Подобно замкам,  их монастыри
были укрепленными сооружениями, цитаделями, противостоящими натиску зла,
они часто располагались на вершине горы, символизируя удаление от  мира,
постепенное приближение к  вершинам  чистоты.  Как  и  замок, монастырь
впитывал  богатства  окружающей  местности.  Однако рыцари  и крестьяне
отдавали  свое  имущество  добровольно,  так  как  страшились  смерти и
последующего  суда,  а  монахи защищали их от самых худших опасностей -
невидимых.

     Согласно уставу бенедиктинцев,  жизнь монахов представляла прежде
всего изоляцию,  уход  из  мира.  Но  под защитой монастырской ограды,
укрывающей от соблазнов века,  эта жизнь протекала в общине. Уединение
было коллективным.  Несколько десятков,  иногда несколько сот человек,
выходцев из   аристократических    семей,    образовывали    братство,
возглавляемое отцом-аббатом.

     Бенедиктинский режим  монархичен.  Аббат обладает полнотой власти
и правит  своим монастырем до конца жизни.  Бенедиктинский аббат-монах
избирается всеобщим голосованием - двухстепенными выборами.  Он  такой
же пленник  своего Устава,  как английский король - пленник британской
традиции. Вместо предвыборного красноречия,  выборам предшествуют  три
дня поста  и  молчания  -  предварительное тайное совещание запрещено,
чтобы не  смутить  суждения  избирателей.  Устав общины  провозглашает
помнить следущее:  "Если  из  двух  возможных  настоятелей  один более
сведущ в делах временных,  а другой -  более  духовен,  надо  выбирать
последнего".

     Монахи являются церковными служащими,  Опус Деи -  труд  Божий  -
является их  обязанностью.  Он  состоит в произнесении от имени других
людей, от имени всего народа слов молитвы -  без  отдыха,  изо  дня  в
день, ежечасно,  начиная  с  глубокой  ночи,  когда  они спускаются из
спальни и среди мрака и тишины возносят первую молитву,  до  окончания
вечерни, когда  они  с трепетом наблюдают,  как мир снова ввергается в
ночную тьму. "Молиться" в эту эпоху означает "петь". Поэтому монахи по
восемь часов в  день  громко  распевают  молитвы.  (Еще  восемь  часов
занимает  работа  в  библиотеке  или  скриптории).  Считалось,  что
Бог охотнее  внимает  совместной  молитве,  хотя  и  одноголосой,  но
отличающейся музыкальным ритмом,  поскольку эта хвала  Господу  должна
быть созвучна  гимнам,  которыми  на  высшем  из  небес  хор серафимов
окутывает престол Всемогущего.  Надо помнить о том,  что григорианский
хорал пелся мужскими,  сильными голосами, это была воинственная песнь,
выкрикиваемая монахами,  этими воинами Христовыми, в лицо сатанинскому
воинству, чтобы  обратить его в бегство,  метая в него,  словно копья,
самое надежное и разящее оружие - слова молитвы.

     Пение, но  также  и танец:  литургия разворачивалась в виде очень
медленной, величавой процессии вдоль  нефа,  вдоль  галереи  и  хоров,
вокруг жертвенного камня, среди камней, образующих стены, под каменным
же сводом.  Жизнь бенедиктинца сосредоточена вокруг богослужения: семь
раз в  сутки вереница монахов в острых капюшонах возвращается на хоры,
они бесшумно скользят по-двое по плитам храма,  склоняются перед прес-
толом, низко  кланяются  друг другу,  прежде чем разместиться по своим
местам на хорах у алтаря.

     Богослужение состоит  из  определенного  числа псалмов,  гимнов и
молитв, распределенных  на  "Часы"  (утреня,  первый час,  третий час,
шестой час, девятый час,  вечерня,  повечерие).  Действо,  участниками
которого  бенедиктинцы   являются   в  течении   ежегодного  цикла,  и
подмостками  которому  служит церковь  - это движение мира от рождения
к  Страшному  Суду,  путь  человечества  от  зачатия Спасителя до  его
Воскресения. Наполовину уже освобожденное  от  уз телесности,  стоящее
одной   ногой   в   другом   мире,  монастырское  братство возглавляет
это    движение    и    ускоряет    его.   В   обществе,   современном
формированию  ордена  бенедиктинцев,   очень  сильным   было  ощущение
солидарности, коллективной   ответственности.   Если   житель  деревни
совершал преступление,  все его соседи чувствовали себя  запятнанными.
Точно также все полагали,  что могут быть спасены, благодаря чистоте и
воздержанию нескольких  представителей.  Такими  представителями  были
монахи. Горстка людей,  чьей миссией было отвратить с помощью жестов и
слов  гнев небесный,  привлечь на себя  Божье прощение  и передать его
миру.

     Искусство бенедиктинских  монастырей  -  еще  романское.  Картина
Творения - чиста и гармонична,  каковым оно и вышло из рук Творца. Над
этим цельным миром, посреди его сокровищ, рыб, цветов и птиц, в центре
всех его кругов пребывает Христос - юный,  безбородый,  владыка мира и
спокойствая. В действительности мир пошел трещинами, разломился. И вот
искусство и  молитва  вместе  ищут  ответ на неотвязно преследующий их
вопрос: зачем  существует  зло?  Для  чего  нужны  ядовитые  растения,
животные с  хищными когтми,  исступленные, жестокие, испорченные люди?
Даже святые, служившие богу, были жертвами зла - их пытали, распиливали
надвое, варили в котлах,  разрывали на куски.  Но теперь, за пределами
этого мира,  где  мы  все  окажемся  завтра,  они живут во славе.  Они
получили свою награду,  свой  феод  на  небесах.  Они  вассалы  такого
сеньора, который   -   и   это   всем   известно  -  преследует  любую
несправедливость, низвергает  гордецов  и   возвышает   униженных.   И
монастырь должен  быть дворцом этого великолепного сеньора.  Он должен
блистать красотой,  чтобы хозяин был благосклонным,  поэтому его нужно
постоянно украшать.  Это  как бы преддверие Рая.  Здесь ожидают,  пока
врата закрыты.  В них стучат,  крича, чтобы их поскорее открыли, чтобы
прошли зло и нищета, чтобы наконец излился свет.

                                       Рекомендуемая литература:
                                       "Имя Розы" Умберто Эко

                        ДОМИНИКАНЦЫ

                     Я стараюсь повыше держать обгоревшее знамя
                     И к священной оккультной войне относиться всерьез.

     Пока бенедиктинец  поет  хвалу  Богу,   переписывает   Овидия   и
отмаливает грешников  от  ада  -  доминиканец  бросается  в самую гущу
жизни, под ноги грешникам, и, уставив вымазанный чернилами палец в нос
атеиста, прогрессиста  или  одержимца,  говорит:  "Ошибаетесь!" Орден
св.Доминика, зародившийся в период альбигойских войн, прошедший вместе
со своим основателем и поля сражений,  и прованские диспуты, и нищету,
и  презрение  инакомыслящих,  и расправы,  выковал людей,  не боящихся
ничего и ко всему  готовых.  Доминик  де  Гусман  -  сын  кастильского
дворянина - до 30 лет читал книги.  Когда он вышел из стен монастыря и
раскрыл рот - изумленая публика вместо языка  обнаружила там острейший
клинок. Как  и  свой  основатель,  все  доминиканцы  сначала  семь раз
отмерят - основательно,  непредвзято и аналитично  -  и  только  потом
отрежут. Но  эта  последняя  операция  по скорости и очевидности своей
будет подстать работе хирурга.

     Орден святого Доминика  -  это  как  бы  "интеллигенция"  Церкви.
Доминиканцам   присущи        образованность,       сообразительность,
любознательность интеллектуальной  элиты,  а  также   брожение   идей,
страсть  погружаться  по уши в нагромождение современных знаний, дабы
вынырнуть оттуда, потрясая какой-либо истиной,  постоянная склонность
углублять  критику  и  не  спешить  с заключениями -  все предпосылки,
делающие их в области мысли  самыми предприимчивыми монахами в Церкви.

     Все доминиканцы  -  превосходные  богословы.  Ангелом  их   школы
является доминиканец Фома Аквинат.  (Тексты прилагаются). Некоторые из
своих принципов  этот  величайший  из  богословов  взял  у Аристотеля,
но он отправился бы за истиной и за великую китайскую стену, потому что
был уверен:  самая  малая частица  истины,  схваченная  твердой  рукой,
выдает ее всю - эта несшитая одежда выткана целиком.

     Если бенедиктинский режим монархичен,  то доминиканцы,  напротив,
явные демократы.  У них на всех ступенях практикуется принцип избрания
на определенный срок, и они весьма  часто  меняют  правительство,  т.е.
приоров и  провинциалов.  Тем  не   менее   доминиканская   демократия
существует уже около восьми веков:  такая необыкновенная долговечность
объясняется, вероятно,   обетом   совершенства,   который   произносят
избиратели. :-)

     Устав доминиканцев,  в  отличие от бенедиктинского,  запрещает им
чем-либо владеть,  и если они и не  предаются  нищенству  на  дорогах,
финансы их  весьма  неопределенны  и  зависят  от  щедрости  некоторых
жертвоватетей. Подобный  образ  жизни  отчасти  оправдывает   почетный
евангельский титул,   пожалованный   им   Средневековьем   (наравне  с
францисканцами). Их монастыри,  как и подобает нищенствующему  ордену,
напоминают подчас заброшенную школу - большинство монахов, уходя после
завтрака "работать в миру", возвращаются сюда только к вечеру. Длинные
коридоры  соединяют кельи,  молельни и общие залы,  никаких украшений,
никакого  разнообразия   -   разве  что  несколько  прочных  витражей,
выдержанных в солдатском стиле.

Все монастыри ордена - это сборные пункты,  штаб-квартиры. Своеобразие
доминиканцев в  том,  что  они  ведут  одновременно   "деятельную"   и
"созерцательную" жизнь,  сочетающую  монастырскую  дисциплину и полную
свободу деятельности.  Кем  только  не  бывают  доминиканцы.   Они   -
проповедники, преподаватели,   портовые  грузчики,  издатели,  научные
сотрудники. Но вечер,  как правило, возвращает их домой, в общину, где
молитвенная жизнь вступает в свои права. По их выражению, деятельность
проистекает у них "от полноты созерцания".  На  протяжении  всего  дня
этот переизбыток  молитвенной  сосредоточенности  изливается  в тысячу
бесконечно разнообразных начинаний, над которыми Настоятель имеет лишь
ограниченное право   контроля.  Чада  святого  Доминика  -  деятельные
созерцатели, несомненно самые свободные на свете монахи. Но можно было
бы сказать  не "монахи",  а "люди" - не зря же они выбрали ту свободу,
которая увенчивает отречение.

     Выходя, доминиканцы надевают поверх  белой  рясы  черный  плащ  и
черную пелерину с капюшоном.  Белое брюшко, черные крылья: доминиканцы
одеваются как ласточки, чтобы возвещать весну.
     Не все  на  один  голос,  и не на одном языке.  Они схожи лишь по
одежде. во  всем  остальном  они  разнятся.  Может  быть,   существует
"идеальный доминиканец",  но  нет  "типичного  доминиканца".  Богослов
существует бок-о-бок  с  апостолом-ударником,  и  напрасно  задаваться
вопросом, кто в конечном  счете наложит больший отпечаток  на характер
ордена.

     Доминиканские завтраки  протекают по неизменному церемониалу.  По
зову колокола  монахи  выстраиваются  попарно  вереницей  у  входа   в
трапезную. После  краткой  "молитвы  перед  едой"  последние  проходят
вперед, первые входят последними в зал с длинными столами,  где  место
каждого указано  прибором из кованого железа и кружкой вина,  пива или
сидра (в зависимости от местности).  С капюшоном, надвинутым на глаза,
монахи садятся  по  одну сторону стола,  спиной к стене или окну,  как
участники Тайной Вечери,  и в строжайшем  молчании  жуют  однообразную
пищу общественных  столовых.  Гостя - буде таковой случится - помещают
по правую руку Настоятеля,  молчаливого,  но полного внимания  хозяина
дома. У бенедиктинцев Аббат,  облеченный епископским саном, простирает
любезность до того,  что сам моет руки гостю перед тем,  как  войти  в
трапезную. Более  современные  и  не  столь  нежные доминиканцы скорее
намылят ему голову.

     Между столами  снуют  послушники  во  всем  белом,  проворные   и
безмолвные прислужники,  мелькающие  взад  и  вперед из зала в кухню в
кружении широких ряс, и треугольный вымпел капюшона спускается у них на
плечи точно  два  соединенные  и  сложенные крыла.  Они следят,  чтобы
обедающие, которым не разрешается просить чего бы то ни было для себя,
ни в чем не нуждались.
     Но по  уставу  любви  они  вправе  просить  за   ближнего.   Так,
рассказывают, что   один   монах,   обнаружив  в  похлебке  неприятное
насекомое, жестом подозвал прислужника  и  предупредительно,  с  целью
исправления такой  несправедливости,  сказал:  "Мой  сосед  не получил
таракана".

     Доминиканские завтраки проходят не в  полной  тишине  -  покрывая
позвякивание приборов,   стоящий  на  кафедре  очередной  чтец  читает
какое-либо поучительное сочинение на общегуманитарные темы.  Время  от
времени отец   корректор   выпускает  ложку  и  трясет  колокольчиком,
перебивая чтеца на середине слова.
     - Вы  читаете  невнятно,  - говорит отец корректор.  - Вас трудно
понять. Отчеканивайте лучше каждый слог.
     ...После этого  в  речи  сконфуженного  чтеца,  как правило,  уже
ничего не разобрать.

     После трапезы следует "общение".  Так  называется  полчаса  общей
беседы, которую   доминиканцы   позволяют  себе  за  чашечкой  кофе  в
библиотеке. Если за завтраком присутствует гость - здесь  не  замедлит
возникнуть полемический спор.  Доминиканцы обожают говорить о политике
и не имеют ничего против хорошей дискуссии с противоречивыми мнениями.
Как только кофе подан - несчастный любопытный, явившийся расспрашивать
других, сам попадает на допрос.  Пять или шесть богословов,  до  зубов
осведомленных, окружают   его  и  устремляют  на  него,  убогого,  тот
сверкающий взгляд,  в котором еретик некогда видел первую искру своего
костра.
     В Средние века доминиканцы сыграли  немаловажную  роль  в  святой
Инквизиции. Обычно, об этом помнят только их гости.

     - В конечном счете, - скажет обветренный монах, энергично ворочая
ложкой в  чашке,  точно половником в кастрюле расплавленного олова,  -
наш брат доминиканец не боится революций.
     Действительно, орден  святого  Доминика родился около 1210 года в
разгар альбигойской  ереси.  Сама  его  формула   "Монахи   в   миру",
"Нищенствующие проповедники"  была  в  то  время весьма революционной.
Этот бурный дебют в отблесках гражданской войны позволяет доминиканцам
без тревоги  взирать  на  политические  конвульсии  и  зарева  будущих
пожаров.

     В первые годы  своего  существования  доминиканцы  сделали  своим
девизом игру  слов  "Domini  canis - псы Господни",  а гербом - голову
овчарки,  несущую  в зубах  факел.  До  сих  пор  них  можно  сказать:
"Собаке - собачья жизнь", но эту собачью жизнь они ни что не променяют
на другую.
                                           Рекомендованная литература:
                                  Г.К.Честертон "Святой Фома Аквинский"

                       ФРАНЦИСКАНЦЫ

                                     Мы вкус находим только в сене
                                     И отдыхаем средь забот,
                                     Смеемся мы лишь от мучений,
                                     И цену деньгам знает мот.
                                     Дурак нам истину несет,
                                     Труды для нас - одна забава,
                                     Всего на свете горше мед,
                                     И лишь влюбленный мыслит здраво.
                                                    Франсуа Вийон

     Если созерцательный монах может раздражать, потому что созерцает,
доминиканец -  не нравиться,  потому что действует,  то есть в истории
монашеских орденов чистейшая  личность,  которая  имеет  дар  вызывать
единогласную  любовь   верующих  и  неверующих,  своего рода анархист,
который мил   благонамеренным   людям   и    святой,    который    мил
антиклерикалам. Это эксцентрик,  поэт,  "жонглер Богоматери", трубадур
Всевышнего, обручившейся  с  Королевой-Нищетой,  итальянец,  названный
отцом "французиком" из любви к родине провансальской поэзии. Перед ним
враждебность опускает руки.  Его  фантастические  действия  не  пугают
осторожных, его  покаянные подвиги кажутся естественными атеистам.  Он
обращается с речью к птицам,  он питается подаянием в  двух  шагах  от
отцовского богатства,  просит  гостеприимства  в  надежде,  что  дверь
захлопнут у него под носом и оттолкнут  его  обратно  в  снег: это  он
называет "совершенной  радостью"  - и все с ним соглашаются!  Биографы
красноречиво докажут вам,  что он примирил Человека и Природу,  назвав
воду своей "сестрой", а огонь - "братом", но он совершил более трудный
подвиг: примирил  бродягу с жандармерией, пуританина с поэзией, буржуа
с нищенством, бедного с бедностью.

     Жизнь Франциска Ассизского (Франческо Бернардоне,  сына суконщика
из Ассизи)  -  это жизнь по Евангелию "по букве и без перетолкований".
Это его  выражение  и  оно  резюмирует  его  учение,  его  дело,   его
приключения и  его  личность.  Его часто сравнивали с его Божественным
Учителем, но более всего он похож на само Евангелие.

     С того самого дня,  в 1209 году, когда он покинул благоустроенный
родительский дом ради того,  чтобы применить на практике свою формулу,
он действует так,  как другие только  учат,  его  поступки  становятся
притчами, и  он  начинает  являть  своим  изумленным соотечественникам
поразительное зрелище Благой Вести на свободе. Он отправляется, босой,
одетый в  мешковину,  проповедывать на площадях,  но какова бы ни была
сила и свежесть его лирического дарования - не она собрала вокруг него
5000 учеников менее чем за 10 лет.  Как все мистики - эти "поэты", эти
"мечтатели" -  он  обнаружил  Красоту,  с  которой  ничто   не   может
сравниться. Представление  об  этом может дать следующая история:  еще
живя при отце и будучи светским молодым человеком, Франциск  во  время
молитвы  в заброшенной церкви, местной достопримечательности,  услышал
голос: "Франциск,  разве ты не видишь, что дом Мой рушится? Иди почини
его для  Меня".  Но  важен  не  голос и даже не причины,  подвигнувшие
Франциска вдруг возжелать отстроить старую церковь.  Важно то,  что он
делает после. Он продает коня и вооружение, а после того крадет у отца
несколько штук шелка,  чертит на каждой мелом крест и продает их тоже.
Отец -  Пьетро Бернардоне - не оценил благочестивый порыв отпрыска,  и
посадил его под замок.  Франциска же нес нездешний ветер  -  а  потому
диалога не  получилось.  Тогда Пьетро Бернардоне решил призвать сына к
порядку через суд, с помощью местного епископа.

     Выслушав епископа,   желавшего   возврата   краденого,   и  отца,
делавшего  того же,  Франциск  встал перед всеми и без каких-либо обид
сказал: "Я звал отцом Пьетра Бернардоне,  теперь я слуга Господень. Я
верну отцу и деньги, и все, что он считает своим, даже платье, которое
он дал мне". Он снял с себя одежды - все, кроме одной, и люди увидели,
что это власяница.

     Он сложил   одежду   в  углу,  а  сверху  положил  деньги.  Потом
повернулся к епископу, благословившего его (возможно от неожиданности)
- и вышел в холодный мир. Была зима, землю покрывал снег. Франциск шел
в одной власянице по зимнему  лесу,  по  мерзлой  земле,  среди  голых
деревьев. У него не было ни отца,  ни денег, ни ремесла, ни планов, ни
будущего. И вот, под белыми деревьями, он внезапно запел.

     Примечательно, что   пел   он   по-французски,   точнее   на  том
провансальском наречии,  с которым были связаны его мальчишеские мечты
- это был для него язык романтики.  Но важнее,  что это был для него и
язык любви.  В  зимнем  лесу,  во  власянице,  словно  строжайший   из
отшщельников, он пел на языке трубадуров.

     Слово "любовь" слишком легко и часто употребляется всуе, но здесь
без него не обойтись.  Оно  -  ключ  ко  всем проблемам францисканской
морали, которые так озадачивают современного человека, особенно к аскезе.
Тот, кто знает,  что долг его неоплачен, выплачивает долг  непрестанно.
Он всю  свою жизнь бросает в бездну благодарения.  Многие думают,  что
они для этого слишком современны,  на самом же деле они слишком плохи,
чтобы так  жить.  Мы  не  так  щедры,  чтобы  стать  аскетами,  не так
благородны, чтобы сдаться,  разве что  в  первой  любви  мелькнет  нам
потерянный нами  рай.  Но  видим  мы  это  или  нет  - истина в той же
загадке: на свете есть одно истинное благо - неоплатный долг.

     Бесполезно изучать францисканское движение,  если  вы,  как  ныне
принято, ворчите на мрачный аскетизм.  В том -то и дело,  что Франциск
был аскетом и не был мрачным.  Как только его выбило из седла  видение
любви Господней,  он ринулся в пост и бдение,  как ринулся бы раньше в
битву. Он выписал вексель,  все отдал  кредитору  и  не  оставил  себе
никакого обеспечения.  Он не сковал себя "режимом", не ушел в "суровую
простую жизнь".  Его   самоотречение   ничуть   не   похоже   на   наш
"самоконтроль" - оно положительно,  как страсть,  как наслаждение.  Он
упивался постом,  как упиваются вином,  искал нищеты,  как ищут денег.
Этим непривычным  для  нас  путем  он шел с той минуты,  как убежал во
власянице в зимний лес,  до той,  когда и в смертной муке хотел лежать
на голом полу,  чтобы показать, что не был ничем и ничем не владел. Но
можно сказать с уверенностью,  что звезды,  проходившие над истощенным
нищим по  своему  сияющему  пути,  наконец  увидели  в  мире  человека
поистине счастливого.

   Любовь и Бедность прокатились по Франциску, а ему все было мало."Он
так безумно любит,  что  уже  не  знает,  сохранилась  ли  в  нем  его
собственная природа.  Во всяком случае он не желает  обладать ею. Если
она у него и есть,  то по праву нищего,  потому что он ее выпросил.  И
потому что  он  может  вымаливать  природу  -  он  с ума сошел!  -  он
вымаливает  ВСЮ природу. Он выпрашивает пропитание всему сущему у Отца
нашего...  И  Бог,  в завершении  святости,  впишет на плоти Франциска
знаки нашего искупления". (С.Фюмэ).

    Франциск Ассизский умирает в  1226 году,  спустя  два  года  после
получения им  стигматов - последняя глава прожитой им Книги, страдание
и радость,  соединенные,  перемешанные, почти  неразличимые  -  как  и
в Священном   Писании,  трогательной  и  очаровательной  средневековой
версией которого он и был.

     С его  45000  монахов  и  двумя  миллионами "терциариев" (простых
верующих, связанных с орденом уставом  жизни,  не  содержащим  никаких
обетов, и  насчитывающих  в  своих  рядах Людовика Святого,  Елизавету
Венгерскую, Христофора   Колумба,   Рафаэля,   Микеланджело,   Вольта,
Гальвани...) францисканский  орден - самый значительный по численности
в Католической  церкви.  Несомненно,  вскоре  он  стал  отличаться  от
небольших общин,   основанных  Франциском  и  выращенных  на  открытом
воздухе. Франциск,  не бывший священником, думал, что его сподвижникам
всегда хватит  знаний для осуществления знаменитой формулы "по букве и
без перетолкований".  Церковь же даровала им священство и  все  они  -
богословы. Он  хотел,  чтобы  они были предельно бедны,  не обладая ни
личным, ни  общественным  имуществом,  и  были  "свободны  как   птицы
небесные", - птичек построили в ряды и отправили в монастыри (хотя  на
всех широтах  скромный  францисканский  дом  хранит  в своих стенах из
красного кирпича немного веселого тосканского солнца). Жизнь Франциска
была беспрерывной   и   необычайной   импровизацией,   -   жизнь   его
последователей строго упорядочена мудростью Рима.

     Но Франциск   хотел,   чтобы   они   были   "меньшими   братьями"
("братцами"), то есть самыми маленькими,  самыми смиренными из монахов
- и тут никакая мудрость не вмешалась,  чтобы  изменить  его  желание.
После стольких  веков  кротость и смирение остаются двумя характерными
чертами францисканского    призвания.    Будь    они    преподаватели,
проповедники или  миссионеры  (такова,  в  основном,  их деятельность,
наряду с традиционным - почетным - хранением Святых Мест в Палестине),
их благочестие всегда звучит нежной песней. Сейчас наше конструктивное
христианство говорит на всех языках -  политики,  прогресса,  науки  и
истории - это замечательно, видно, что оно богато одарено, современный
мир не мог бы и мечтать  о  лучшем  ученике,  более  послушном,  более
внимательном и  даже  благодарном.  Но  наше христианство не поет и не
слагает стихов - плохой признак,  оно несколько позабыло  свойственный
ему язык,  который  ближе всего знаком малым братьям святого Франциска
Ассизского - язык сердца, горения и изгнанничества.

                                           Рекомендованная литература:
                              Г.К.Честертон "Святой Франциск Ассизский"

    P.S. Все вышеперечисленные Одена существуют до сих пор.



                 Использованная литература:

     Жорж Дюби   "Европа   в    Средние    века"    1994,    Смоленск,
(изд."Полиграмма" при поддержке МИД Франции и Французского  посольства
в Москве)

     Андре Фроссар "Соль земли" (изд."Жизнь с Богом", Брюссель)

     Анри Лакордер "Жизнь святого Доминика" (изд."Истина и Жизнь",  М.
1999)

     Гилберт Кийт Честертон "Вечный человек" (Сб. Москва 1991)