Белый доминиканец

     Серебряный снег падает на мой плащ с черного рождественского
неба. Необъяснимая тайна - ночной снег всегда  предвестник  Рождества,
как в пять лет,  так и  в тридцать,  и как сто лет назад,  и с начала
истории. Ночной  снег  -  всегда  Свидетель,  а  я  - всегда участник,
раскрывающий немой прежде рот для хвалы.
     Зима выдалась  теплая  -  слава Создателю,  и за все,  что есть у
меня, я не в силах его отблагодарить.  Я иду из Брюгге,  из  монастыря
св.Павла, в Люксембург.  Как три года назад шел в Брюгге из Парижа.  А
еще раньше - в Париж.  Для каждого из нас  весь  мир  -  это  книга  с
пометками на  полях,  которые  уже сделал кто-то другой - внимательный
или поспешный,  и по этим вехам мы движемся, куда пошлет Господь. Весь
мир - это тайна,  и каждая снятая печать  -  залог  грядущей  радости.
Для нас нет границ,  и за это мне тоже нечем отблагодарить  Создателя.
Весь мир -  это  огромное  поле  битвы,  где  каждый  сражается словом
за то единственное Слово,  которое  стоит  битвы  и  крови. Мои братья
не жестокосердны - я знаю это, но милость их может быть острее железа.
     Я не боюсь ни крови, ни железа. Я абсолютно нищ.
     Наш гениальный   основатель  отнял  у  нас  все,  дабы  мы  стали
бесстрашны. Единственное,  что  он   отнять   не   смог   -   это   ту
непередаваемую и не всегда удобную элегантность,  что была свойственна
ему самому. Наша одежда.
     Есть черные  монахи.  Они как древние колонны,  подпираюшие свод.
Братья Бенедикта.  Есть белые монахи.  Они как снежные вершины Альп, в
которых они живут, и где они молчат, поскольку перед Славой Божьей все
слова - что листья.  Братья  Картезия.  Есть  бурые  монахи.  Они  как
весенние стрижи между  всеми прочими,  они пронизывают  мир,  неся ему
радость простоты.  Братья Франциска.  И есть мы.  Две природы - черная
и белая, обет совершенства - и обет покаяния, созерцание - и действие,
невозмутимость - и страсть,  чистота, что должна быть брошена во мрак,
дабы сделать его чуть светлее.  Мы всегда - в грязи,  пятнающей черный
плащ, но горе тому,  кто допустит ее до белых одежд,  что  скрыты  под
черными. Нет  более  красивой одежды - и менее подходящей нищим.  Даже
короли выглядят безвкуснее,  чем мои собратья по размокшим  дорогам  и
холодным кельям. Летящие ласточки. Какая у вас на этот раз весть?
     Я всегда восхищался Франциском и его веселым братством. Он угадал
истину мгновенно,  как  дано  лишь  поэтам.  Иногда  я думаю,  что наш
гениальный основатель был сумасшедшим.  Но на самом деле, он был таким
же мистиком, как Франциск, но не был поэтом. Он был воином.
     Пока снег засыпает мой плащ, искрясь  в лунном свете, пока я один
на этой дороге,  не нужный ни разбойнику, ни богачу - я думаю о нем. О
Доминике.
     Он не был извергом или буквоедом, как говорят те, кто нас боится.
Это потом его назвали "клинком толедской работы".  Он был  задумчивым
белокурым юношей,  любившем  книги.  У  него  было нежное лицо и много
скромности. План  сделать  из  монахов  свору  гончих,  согнать  их  с
насиженных мест,   одеть   в   холстину,   превратить  в  апостолов  -
принадлежит его учителю дону Асеведо.  Доминик сделал только  то,  что
был должен.  На  его  руках  нет  ни капли крови -  кроме собственной.
Собственной  крови  он  пролил  много. Он предлагал ее Богу, дарил ему
ночами  совершенно  добровольно,  и не  от сознания вины.  Это не было
покаянием - это был дар.  Днем он проповедывал, мотаясь по Европе и ее
еретическим гнездам  -  ночью молился и проливал кровь.  Он горел.  Он
почти не спал,  не только в альбигойскую войну,  но и до самой смерти.
Он самолично  будил  братьев  - своих последователей,  не от страсти к
дисциплине, а от того, что утро - это Час Хвалы, хвала рвется из рук и
из дверей, нельзя спать, когда Господень День встает над миром.
     Нельзя спать.
     Нельзя. Никогда.  Гончие  псы или сторожевые - мы остаемся псами,
что охраняют стадо.  Мы знаем,  кто  Пастух,  и  надеемся  никогда  не
перепутать его Лицо с другим - похожим, но ложным. Мы - стражи.
     Так завещал Доминик, и этому он научил нас. Не спать. Не бояться.
Не ошибаться.  Не гордиться. Не беречься  - даже если то, что требует
от тебя Пастух - твоя шкура.  Потому что наша душа и так  Его.  Потому
что смерть  за  Него  -  это  мера служения.  А мера жизни - смерть за
собрата, за ближнего или дальнего. Все проверяется смертью.
     У Доминика  нет  могилы.  Он  похоронен  в одном из основанных им
монастырей, под плитой пола  -  одной  из  сотни  таких  же  плит.  Он
запретил помечать  ее.  Он  желел  лежать  под  ногами  своих братьев.
Молясь, они стоят на прочном основании - не только на камне Петре,  но
и на камне Доминике.
     Мало кто видел,  как молится сам Доминик,  оставаясь  на  ночь  в
храме. Он  был  слишком  скромным.  Но все же,  все же...  Молясь,  он
подымался на цыпочки, словно танцор, и застывал, раскинув крестом руки.
Неудивительно, что однажды он взлетел. И он воскресил мертвого. Каждый
монах и каждый христианин копирует Христа.  Франциск Ассизский  -  это
само Евангелие. Доминик - это сама Церковь.
     Ветер шевелит складки моего плаща,  снег сияет на  нем,  обновляя
старую ткань.  Новый  год,  новый  город,  новый завет.  Верный способ
продлить свою юность.
     Это  странное,  горькое и изысканное счастье - движение  в ночи и
одиночестве в неизвестность, имея над собой такую крепость, как Господь.
Свобода сделать так, как Он хочет, а не как ты.
     Мне кажется,  я  очень  стар - стар,  как Пятикнижие Моисея. Это
оттого, что наша жизнь полна приключений,  а из  них  выносится  опыт.
Кажется, со мною уже все случалось,  все было, и студенческие выходки,
и богословские ошибки, и преподавание, и диспуты, и еретики, и затвор,
и инквизиционная  коллегия,  и горы прочитанных книг, и пешие переходы
границы, и  попутные телеги с сеном и без оного,  и битва с демонами -
но есть одно,  к чему привыкнуть нельзя.  Огромный сияющий мир, полный
света. Нельзя привыкнуть к счастью. Нельзя привыкнуть к дороге. Нельзя
привыкнуть к познанию.
     Я часто  хожу  пешком,  потому  что  это и есть радость нищих.  Я
прошел сотню ночных дорог - зимних  и  летних,  полных  снега,  ветра,
дождя или  запаха  скошенного сена,  полных цветения или дыма.  В пути
прекрасно думать. Еще прекраснее видеть знаки  Господнего Присутствия.
Сейчас передо мной Люксембург  -  его название переводится с немецкого
как "Город света". Это знак, что тьма  -  только   видимость,   только
рождественская  ночь.  Здесь  есть  доминиканский  монастырь,  полный
моих братьев,  так  похожих  на  ласточек.  В  этом  городе   я   буду
преподавать, но  гораздо вернее - опять работать в инквизиции.  Я буду
работать в ней не потому, что я ее люблю, а для того, чтобы кто-то мог
петь Хвалу, а кто-то читать книги, а кто-то выходить в поле, не боясь,
что в это время в его порог вонзится колдовская игла. Чтобы сохранился
свет. Чтобы над рождественской ночью нашего странствия воссияла Звезда
Волхвов - трепетная,  ясная и нагая, словно истина.